Приют искусств. Кушелев-Безбородко

Вторая половина 19 века – период угасания времени дворянской усадьбы. Пореформенные события выводили на авансцену другие сословия, другие традиции, другие жилища. Наиболее точным образом этого  времени навсегда останется сюжет «Вишневого сада» А.П. Чехова. Дворянство разоряется, усадьбы идут с молотка, великолепные парки и сады рубят под дачи.Нелогично, но для Коралово пореформенный период стал периодом усадебного апогея. И связано это с именем самого титулованного, и самого богатого кораловского владельца – графа Григория Александровича Кушелева-Безбородко.

Древний род Кушелевых и известный род Безбородок в лице Григория Александровича обретет не только объединение, но и скорое угасание. И дело не только в ранней смерти графа в 38 лет, не только в бездетности и отсутствии наследника.  Высший свет отставил Григория Александровича от своего круга за брак со скандально известной  Любовью Ивановной Кроль- одной из самых одиозных женщин своего времени. 

Считается, что в юности она была одной из любовниц Николая I, а роковая слава её молодости  подтолкнула  Достоевского к созданию образа Настасьи Филипповны (роман «Идиот»). Она была старше Кушелева-Безбородко, она скандально выкупила свой развод за 40.000 рублей, ради брака с графом и воплощала для высшего света все зависти и пороки. А. А. Фет писал в мемуарах: «Как я слышал, граф купил ее у некоего К. за сорок тысяч рублей и, как видно, неразборчивая красавица, попавши из небогатой среды в миллионы, предалась необузданному мотовству. Говорили, что четыре раза в день модистки приезжали к графине с новыми платьями, а затем она нередко требовала то или иное платье и расстреливала его из револьвера» Ничего из этого нисколько не волновало молодого Григория Александровича.  Впрочем, граф Кушелев-Безбородко и сам был оригинальной и независимой личностью. 

Дед графа, в честь которого Григорий был наречен, служил вице-президентом Адмиралтейства и заслужил графский титул от императора Павла. Отец, рожденный от графа Кушелева и графини Любовь Ильиничны Безбородко, получил право на объединение двух известных фамилий и служил России на разных постах. Граф Александр Кушелев-Безбородко-отец вначале по линии иностранных дел, затем на ниве образования и наконец в чине Главного государственного контролера России (аналог современной Счетной палаты). Помимо государственной службы, граф Кушелев-Безбородко был попечителем «Нежинской гимназии высших наук», которую открыл и финансировал.

Граф Григорий Кушелев - Безбородко-сын Григорий унаследовал от отца огромное состояние, земли и поместья по всей России, дома-дворцы в обеих столицах, но не перенял склонность к государственной службе. Едва закончив учебу в Александровском Лицее Санкт-Петербурга и послужив в канцелярии кабинета министров, в 18 лет он получает наследство и покидает посты. Отныне его жизнь – это жизнь свободного человека искусства, к которым он себя причислял. Стихи и проза, пьесы и музыка, живопись и шахматы – в чем он только себя не искал. Однако таланты его оказались  посредственными. Даже издание журнала «Русское слово», который он  выкупил в 1859 году, провалилось по причине дилетантизма. При всем при этом, одна его способность несомненна: он искренне восхищался талантами другим, умел их находить и имел возможности их поддерживать. 

На короткое время граф-миллионер стал главным в России меценатом поэтов, художников, актеров и иных людей искусства. В этом порыве покровительства музам, в 1855 году приобретается небольшое имение в Звенигородском уезде – Коралово. Один из богемных гостей графа,  Александр Дюма, назовет  Коралово  «владениями графини»  и возможно подумать, что маленькое, по меркам кушелевых, поместьице, должно стать  подарком Любови Кроль c которой граф знакомится как раз  в 1855 году

Именно в период его владения в Коралово был построен главный усадебный дом, сохранившийся до наших дней. Историки и архитекторы называют крайне размытые границы строительства 50-70 е годы, но думается, что по возможностям графа дом строили быстро и сразу. В соответствии с логикой строительства, старую усадьбу Ярославова не трогали, определив ее под большой флигель, а новый дом заложили в нескольких десятках метрах. Он был сориентирован по новому: с севера на юг, с парадными входами на запад и восток. Его оказалось не-трудно вписать в существующий уже парк так, чтобы ландшафтная часть с восточного фасада, а регулярная с западного парадного. «Архитектурно-пространственный анализ усадьбы Коралово» 1988 год реконструирует кораловский парк: «С восточной стороны к усадебному дому примыкал ландшафтный парк, с западной регулярный. Ландшафтный парк опускался к прудам. Аллеи по радиусам отходили от Главного дома , образуя разновеликие зеленые пространства с живописными группами деревьев, лип, аллей, сосен, дубов. Вдоль прудов шла прогулочная дорожка. Каскад прудов был образован с помощью плотин нового и дополнительного русла реки Разварня ( Сторожка)… На южном берегу были расположены строения… Верхний пруд почти прямоугольный в южной части и полукруглый в северной, нижний пруд повторял очертания береговой линии…Главный усадебный дом. Фото XXI века Регулярный парк с западной стороны имел традиционную схему до-рожек. Напротив усадебного дома находился круглый партер, от ко-торого отходили лучи, два главных и четыре второстепен-ных…Главный луч заканчивался цветником…» (Архитектурно-пространственый анализ усадьбы Коралово. 1988 г.)

Между фотографиями 150 лет.

Дом был заложен крупным, двухэтажным, с тринадцатью оконными осями по фасаду. Постройка не имела внешних архитектурных изысков и была типична для строений того времени. Современные специалисты относят ее к ложноклассическому стилю, обращая внимание прежде всего на входные группы – портики с колоннадами и фронтонами. Но в первом варианте постройки портиков с балконами не было, они достроены позднее, уже в XX веке.  Строительные достоинства главного дома – основательность и простота – оказались недостатками с точки зрения эстетики и архитектуры. Замечательный довоенный краевед Подмосковья  Алексей Николаевич Греч (1899-1940) отмечал, что здание «является довольно неинтересным и скучным «ящиком с окнами»» (А.Н. Греч «Венок усадьбам» 1932 г. Соловки) Так что будущие пристройки к зданию  – домовая церковь 1870-х и входные портики с колоннами 1950-х, обогатили архитектурный облик дома.Очевидно, вместе с постройкой главного дома проведен основательный ремонт и реставрация имеющихся зданий: флигеля, бывшая усадьба, конюшня, хозяйственные дворы, дома прислуги. «Архитектурно-пространственный анализ…» отмечает:  «Предположительно они могли быть расположены так: хозяйственные постройки – около церковно-приходского приюта. Жилые дома садовника, мельника, ра-бочих и служащих. Оранжерея в южной части усадьбы. Скотный двор за ручьем к северу от основной части усадьбы. Главный подъезд к усадьбе осуществлялся по аллее с востока через село Ершово. Аллея подступала к церкви Толгской богоматери, расположенной на правом берегу пруда, на небольшом холме. Церковь была построена слева от аллеи, идущей от Ершова. … От церкви подъездная дорога проходила вдоль восточного берега пруда, по мостикам через р.Сторожка и, огибал пруд с юга, поднималась по холму к Главному дому усадьбы с южной стороны. Второй подъезд к усадьбе осуществлялся с юга, через с. Дютьково, так же по березовой аллее…»(Архитектурно-пространственый анализ усадьбы Кораллово. 1988 г.)

Кстати, парадный въезд обозначен воротами с двумя львами, теперь утраченными. «Два рустованных пилона, украшенных  волютами с со-всем маленькими почти миниатюрными львами, удивительно курьез-ными и забавными» - описывает их очевидец А.Н.Греч. Львы – своеобразная визитная карточка Кушелевых-Безбородок. Их главный дворец в Петербурге, так называемую «Кушелеву дачу», «охраняет» знаменитая ограда из 29 чугунных львов. 

"Львиные" ворота усадьбы Кушелева в Кораллово                                                                   "Львиная" ограда дворца Кушелева в СПб

Нет сомнений, что петербургский дворец был основной резиденцией графской семьи.  стремились к законному браку, объясняя свои поступки по-христиански. Граф мечтал "спасти падшую женщину", его спутница "посвятить себя здоровью несчастного молодого человека."

Лицемерная элита Петербурга объявила паре бойкот, молодой император Александр II запретил их брак.

Именно в этот, тяжелый момент Григорий Кушелев-Безбородко построил дом в Кораллово и влюбленные уединились здесь, спасаясь от столичных скандалов.

Граф надеялся венчаться в коралловском храме, но Синод запретил священнодейство всем церквям.

Пара провела в Кораллово несколько вполне счастливых месяцев с марта по сентябрь 1857 года. Граф почти излечился от судорог и припадков болезни Святого Витта. Его спутница перестала быть "притчей во языцех".

Граф пишет прошение императору, а Любовь Кроль добивается аудиенции Александра II, где максимально откровенно и смело обосновала свое право на любовь. Либеральный монарх дал разрешение на брак. Правда, без шума и торжеств. Венчавшись, граф и графиня Кушелевы уехали в Европу.

В Кораллово они больше не вернулись, но дом был отдан под отдых поэтов, художников, актеров.

d Судя по всему, но-востройка стала настоящим творческим приютом людей искусства, испытывающих затруднения, или нужду. По приглашению Григория Александровича здесь гостят поэты, актеры, художники – все кому покровительствует и меценатствует Кушелев-Безбородко. Кораллово из хозяйственно-помещичьей усадьбы становиться центром культуры и просвещения.

Так в 1857 году, по приглашению графа, в коралловские «львиные» ворота въезжает настоящий Лев. Лев Александрович Мей - известный поэт, автор стихов для романсов Чайковского и драм, которые Римский – Корсаков превратил в оперы «Царская невеста» и «Псковитянка».В 1853 году чиновник Лев Мей, уже известный автор,  выходит в отставку,  переезжает в Петербург и пытается обеспечить семью литературой. Последнее получается с трудом,  друзья отмечают бедность по-эта, временами граничащую с нищетой. Один из биографов поэта от-мечал: «Он сидел в лютые морозы в нетопленной квартире и, чтобы согреться, раз разрубил на дрова дорогой шкап жены»  Смягчая нужду поэта,  Григорий Александрович Кушелев-Безбородко приглашает его на лето 1857 года жить в  Кораллово, чем Мей и воспользуется. В изданных стихотворениях поэта останется одно, с четким указанием на дату и место.

Ты печальна(кому-то)

Ты печальна, ты тоскуешь,

Ты в слезах, моя краса...

А слыхала ль в старой песне:

"Слезы девичьи -  роса"?

Поутру на поле пала,

А к полудню нет следа...

Так и слезы молодые

Улетают навсегда,

Словно росы полевые, 

-Знает бог один -  куда.

Развевает их и сушит

Жарким пламенем в крови

Вихорь юности мятежной,

Солнце красное любви.

с. Кораллово. 30 июля 1857 г.

Мей – мастер любовной лирики, специалисты отмечают в его стихах идеальные формы, изящные построения фраз, точная рифму. Коралловское стихотворение Мея хорошее тому иллюстрация.В большинстве сборников следующим стихотворением идет «Церера», в котором Лев Мей еще и гениальный пейзажист. Не знаю, как для филолога, а для краеведа стихотворение загадочно. Казалось бы все просто – вновь четкое указание на дату -19.10.1857  и место - Безбородкино, т.е. украинское поместье все того же Кушелева-Безбородко, у которого Мей продолжал гостевать. Значит, пейзаж в стихотворении – это парк  усадьбы  Безбородкино? Однако,  центральный образ стихотворения – бронзовая статуя Екате-рины в виде богини «Цереры», что  находилась в парке «Кушелевой дачи», т.е. в петербуржском дворце графа. 

Статуя скульптора Жана-Батиста Рашета была отлита по заказу А.А. Безбородко для парка «Кушелевой дачи». В начале XX века перенесена в Царское Село. В годы Великой Отечественной войны утрачена. Может быть Лев Мей, находясь в Безбородкино,  ностальгировал по Петербургу и описал парк «Кушелевой дачи» по памяти? Но вот незадача, ни в Петербурге, ни в Безбородкино нет «тихого» пруда, «где воды мертво-сонны…»Зато этот пруд, где «на воде заснувшие лилеи»,  есть в усадьбе  Кораллово,  где семья  Мея провела накануне лето.

Все эти противоречия разрешаются в рамках логики искусства, для ко-торого важен образ, а не фотографическая действительность. Пейзаж  у Мея собирательный. Перенесясь в воображении из теплой украинской осени Безбородкино на север, поэт соединил пейзаж коралловской  усадьбы, со знаменитой статуей в петербуржском дворце графа и воплотил идею противопос-тавления провинциального усадебного парка с его тишиной, дремой, природой  и столичного пафоса – бронза, величие, идеалы свободы и силы.

•Коралловский парк

Октябрь... клубятся в небе облака,

Уж утренник осеребрил слегка

Поблекшие листы березы и осины,

И окораллил кисть последую рябины,

И притупил иголки по соснам...

Пойти к пруду: там воды мертво-сонны,

•Дворец в Петербурге

Там в круг сошлись под куполом колонны

И всепечальнице земли водвигнут храм,

Храм миродержице — Церере...

•Коралловский парк

Тени ложилися на тихий пруд тогда

Так тихо, что не слышала вода,

Не слышали и темные аллеи

И на воде заснувшие лилеи...

Одни лишь сойка с иволгой не спят:

Тревожат песней задремавший сад,—

•Дворец в Петербурге

Но вечно нем громадный лик Цереры...

На мраморном подножии, в венце

Из стен зубчатых, из бойниц и башен,

Стоит под куполом, величественно-страшен,

Скептики, конечно, признают версию о пространственном дуализме стихотворения надуманной, но мы убеждены во влиянии пейзажа усадьбы  Кораллово на строй стихотворения.Судите сами. 

Глагол «окораллил» - т.е. окрасил парк в нежно-красные гроздья рябины- мог быть навеян парком в Кораллово. Одна из экзотических версий происхождения названия  Кораллово напрямую связана с этим сортом рябины, дающего при созревании плод нежного кораллового цвета. Эта рябина распространена в подмосковных лесах. 

Описанные в стихотворении - береза, осина, рябина, сосна –  набор характерный для среднерусского парка и леса. Все эти деревья присутствуют  в Кораллово.  Для степного  Безбородкино такая  флора нетипична. Так же, как нетипичны заморозки («Уж утренник осеребрил слегка..Поблекшие листы березы и осины» ) в октябре на Украине.Иволга и сойка, упомянутые в стихотворении  – птицы редкие в Пе-тербурге, а на  Украину их ареал вообще  не распространяется. Зато в Подмосковье они встречаются часто. 

Пруд, да еще и «мертво-сонный» центральный персонаж реального  коралловского парка. «И на воде заснувшие лилеи..» и сейчас обнаруживаются там на пруду. Речь идет очевидно о кувшинках, или водяных лилиях. 

Проживая под Звенигородом, Лев Мей, конечно, знакомится с местными легендами. Из них вынесет он замысел поэмы «Избавитель». Древнее преданье гласит, что во время царя охоты Алексея Михайловича в 1651-52 году медведь сломал рогатину и подмял под себя царя. Чудесное спасение от лютого зверя обеспечило явление святого Саввы Сторожевского, который умертвил зверя на глазах раненого Алексея Михайловича и тот час растворился среди леса. 

Вдруг скользнула с плеча его Царского Стопудовая лапа медвежая;

Разогнулися когти и замерли,И медведь захрипел, как удавленный,

И свалился он на бок колодою...Глянул Царь — видит старца маститого:

Ряса инока, взгляд благовестника,В шуйце крест золотой...

Да как глянул на лик Преподобного —Так и пал на чело своё Царское:

Понял — кто был его избавителем.На другой день за ранней обеднею

Отслужил он молебен Угоднику

В конце XIX века, уже после смерти Мея, самобытный художник, Николай Самокиш создаст уникальные иллюстрации к поэме. Поэма будет красочно издана в сборнике «Царская охота» в 1900 году. Уникальные иллюстрации и ограниченный тираж делают эту книгу до сих пор особо ценной среди букинистов. Не исключено, что Самокиш при работе над иллюстрациями посещал по стопам Мея и Саввино-Сторожеский монастырь, и Кораллово. Известно, что одной из его учениц в то время  была Инна Васильчикова, невестка следующего хозяина Кораллово.

Мей, конечно, не единственный гость Кораллова в те годы. Отрывочные воспоминания остались о пребывании здесь   семьи Федора  Кони. Театральный деятель и писатель Федор Кони и его жена, актриса и писательница Ирина Сандунова, жили в Кораллово в летние каникулярные месяцы вместе с детьми Анатолием и Евгением.  Федор Алексеевич издавал театральный журнал «Репертуар русского и Пантеон всех театров», а его супруга Ирина Семеновна выпустила сборник «Повести девицы Юрьевой». Федор Кони окончил Московский университет в 1833 году, после чего преподавал историю в «Первом московском ка-детском корпусе». Обнаружил в себе языковые таланты – свободно говорил на пяти языках – и  занялся переводом немецких и французских водевилей для русского театра. Стал автором пьес реалистической бытовой комедии для Малого и Александринского театров: «Муж в камине, жена в гостях», «Девушка-гусар», Деловой человек, или Дело в шляпе» и др. 

Но главным результатом жизни оказалось рождение и воспитание старшего сына Толи, будущего Анатолия Федоровича Кони, известного судьи, общественного деятеля и публициста. Кстати, крестным отцом Анатолия был И.И.Лажечников, русский писатель, автор романа «Ледяной дом». Отрывочность сведений не позволяет уточнить сколько времени и когда пытливый подросток провел в Кораллово. Скорее всего, это были летние каникулы, одни, или несколько, в период с 1858 по 1861 год. Анатолиус  Кони, как он сам себя называл, учился в тот период в знаменитой Второй Санкт-Петербуржской гимназии, учился отлично, с ежегодными «грамотами первого достоинства». В числе наиболее одаренных гимназистов, Кони будет держать экзамены экстерном в Санкт-Петербуржский университет и поступит туда со славой: экзаменатор по тригонометрии, академик Сомов, со словами «нет, Вас надо показать Ректору», буквально на руках отнесет юного Кони руководителю СПбГУ. 

Таким образом, коралловские каникулы Кони случатся в его 14-16 лет, вполне юношеский, романтический и бунтарский возраст. Впрочем, в конце 50-х начале 60-х годов XIX века бунтарский дух волнует не только юношей, но и всю державу. С начала 1861 года в Санкт-Петербургском университете волнения. Прогрессивные преподаватели выступают за глубокие либеральные реформы, студенты устраивают демонстрации в их защиту, а руководство страны прибегает к полицейским методам. В марте 1861 года решением императора Александра II университет закрыт. Многие студенты отчислены. Анатолию Кони приходится перевестись в Московский университет, но и он, и его современники обречены стать участниками долгожданных реформ, связанных с отменой крепостного права. 

К 1861 году Подмосковье испытывает проблемы «оскудения» земли. Сельское хозяйство не в состоянии прокормить крестьянство. Сохранились воспоминания о том, что многие мужики окрестностей Кораллово ищут заработки в Москве, жгут березу в уголь на продажу в угольные топки городских домов, плетут корзины на продажи. Подмосковье готово к нововведениям «Манифеста Александра II». Но вопрос земли и воли не может быть бесконфликтен.

«1865 года, февраля 2 дня, мы, нижеподписавшиеся Московской гу-бернии, Звенигородского уезда, Лучанской волости, Насоновского сельского общества временно-обьязанные крестьяне графа Кушелева-Безбородко – деревни Насоновой, домохозяева: Ефим Платонов, Анд-риан Филиппов. Платон Семенов, Алексей Степанов. Петр Григорьев и др.Быв сего числа на сельском сходе, в присутствии нашего сельского старосты Ивана Иванова, через которого нам объявлено предписание г-на мирового посредника Звенигородского уезда 2-го участка от 30 декабря прошлого 1864 года за № 902, в коем, между прочим. Сказано, что помещик наш граф Кушелев-Безбородко на основании 35 ст. Положения о выкупе усадебного и посевного надела нами, крестьянами и чтобы предъявить нам, Крестьянам. Желаем ли мы или нет уменьшить для выкупа надел, состоявший в нашем пользовании по Уставной грамоте? По выслушании сего предписания и посоветовавшись между собою, мы, нижеподписавшиеся крестьяне деревни Насоновой единогласно сим нашим приговором положили: не уменьшать и не выкупать…» (Из документов ЦГИА) В нескольких строках локального документа сквозят все несправедливости, противоречия и непонимания вечного русского вопроса о воле и о земле. Более чем типичная реакция местного крестьянства (Насонова, Ивашково, Фуникова) на положения «Манифеста об отмене крепостного права». 

Коллизия в том, что в традиционном и многолетнем пользовании крестьян оказалось земли больше, чем решили выделить чиновники. Необходимо либо общинную землю сократить (отрезки), либо излишки выкупить у собственника. Крестьяне искренне не пони-мают,  почему землю, которой пользовались  они, их отцы, их деды теперь надо отдавать, или выкупать. Не сильно разбираясь в вопросах права собственности, они по-мужицки протестуют «не уменьшать и не выкупать»! На все объяснения о графском праве на землю, они хором готовы ответить: «Что вы, батюшка! Это мы ваши, а земля наша!» Эти конфликты возникают по всей стране, и пока решаются без революций, с участием мировых посредников. 

В поместье графа Кушелева-Безбородко крестьянам полагается 3 десятины 1200 аршин на душу, т.е. 413 десятин их надел и 85 десятин – выкупной отрезок. До полного выкупа временно-обязанные крестьяне платят графу по 10 рублей в год с каждого участка. 1180 рублей в год, которые получает Безбородко с коралловского поместья мизерны для его миллионного состояния и его расходов. По заметкам современников, Григорий Александрович и его мотовка-супруга могли потратить в иной месяц до  100.000 рублей. Но вопрос выкупа принципиален и помещик поручает доверенным его получить. «На основании выданном мне действительным статским советником графом Григорием Александровичем Кушелевым-Безбородко доверен-ности..прошу Вас на точном основании Высочайше утвержденного 19 февраля 1861 года Положения заявить обязательный выкуп усадебных и полевых наделов временно-обязанных крестьян в имении доверителя моего под названием Кораловской экономии. Состоящей из села Насонова, Фуниково, Дураково, Ивашково, Дютьково и Хохлов и для сего уполномачиваю Вас подавать по этому предмету, куда сле-довать будет объявления и разного рода бумаги…Титулярный советник Эмилий Иванович Дандре» (Из документов ЦГИА)

Если вопросом занимается Дандре,  означает, что он в кругу важных. Личный секретарь графа всеобъемлюще охарактеризован в записках А.Дюма «Из Парижа в Астрахань. Свежие впечатления от путешествия в Россию»:  «Во главе семьи шествует Дандре. Это - директор каравана, le... Бог мой! Я забыл арабcкое слово... Дандре, судя по име-ни, французского происхождения, слегка позолоченного русским; он - молодой человек 25 - 26 лет, бросивший молодую жену и ребенка, чтобы последовать за графом Кушелевым. Он держит кассу, на нем лежат заботы о тратах, он следит за расходами и оплачивает сче-та. Во время путешествия постоянно, на всякий случай, имеет 100 тысяч франков на свое имя: никто не знает, что может случиться. Кроме этого, ему поручено направлять действия курьера, который хлопочет насчет лошадей, когда прибывают на почтовую станцию, заботится о местах в вагонах, если едут по железной дороге, изыски-вает каюты, если едут пароходом. При трудных переездах Дандре занимается всем только сам: едет вперед, остальные приезжают следом за ним,и все в порядке. (А.Дюма «Путешествие по России»)

Через десять лет, у Дандре родится сын, Виктор, явивший миру одну из самых романтических историй России. Возлюбленый, и импрессарио гениальной балерины Анны Павловой, он будет сопровождать ее всю жизнь, после смерти балерины, суд откажет ему в праве на наследство, но он потратит все свои последние сбережения на увековечивание памяти любимой. 

А пока,  Дандре-старший, как секретарь Кушелева-Безбородко, вооруженный продворянскими законами в вопросах выкупа земли, конечно, добьется выигрыша в спорной ситуации 1861 года. Крестьяне коралловской экономии, как и крестьянство всей страны обретут свободу и землю с бОльшими затратами, чем рассчитывали. Документы сохранят свидетельство, что община будет вынуждена взять в Крестьянском банке выкупную ссуду в 27.866 рублей. Видимо, именно на эту сумму «разбогатеет» помещик.  Но эта, и иные юридические победы поме-щиков окажутся «пирровыми» уже через 50 лет, в дни российской ре-волюционной вакханалии. Впрочем, в 1917 году у Коралова будут уже  другие хозяева.                                                                                                                        Виктор Дандре и Анна Павлова

Ради объективности стоит заметить, что граф Кушелев-Безбородко не был совсем уж глух к проблемам крестьян. Так в деревне Дютьково, что в двух верстах от Кораллова, его усилиями было налажено промышленное ткацкое производство, построен цех и обеспечены работой несколько десятков семей. К сожалению, после ухода графа предприятие обанкротилось.

Последние годы графа Кушелева-Безбородко омрачены прогрессирующей болезнью еще молодого, но обреченного человека – это редкая форма эпилепсии – хорея Гентингтона, или «пляска святого Витта». Она безусловно влияет на характер Григория Александровича, он все больше времени проводит в богемных вечеринках и выпивках, которые очевидно организуются и в Кораллово. 

Круг людей искусства, окружающий его со времен женитьбе на Любо-ви Кроль этому способствует. Старший брат Кроль, Николай Иванович, ввел графа в кружок друзей, Лев Мей, Аполлон Григорьев, Яков Полонский, Всеволод Крестовский, кои были и закадычными собутыльниками. Не случайно, почти все явили пример ранней смерти: Мей в – 40 лет, Григорьев – в 42 года, Кроль – в 48 лет, автор «Петербургских трущоб» Всеволод Крестовский дожил до 54-х. А самой ранней жертвой оказался сам граф. 

Он умер в 38. Болезнь не просто давала о себе знать, она вызвала в свете толки и издевательства. За припадки, беззащитную доброту и искреннюю щедрость, графа называли «дурачком».   Вот свидетельство Д. В. Григоровича об обществе, при-дававшем дому Кушелева-Безбородко «характер караван-сарая»: «Сюда по старой памяти являлись родственники и рядом с ними всякий сброд чужестранных и русских пришлецов, игроков, мелких журналистов, их жен, приятелей и т. д. Все это размещалось по разным отделениям обширного… дома, жило, ело, пило, играло в карты, предпринимало прогулки в экипажах графа, нимало не стесняясь хозяином, который, по бесконечной слабости характера и отчасти болезненности, ни во что не вмешивался, предоставляя каждому полную свободу делать что угодно. При виде какой-нибудь слишком уже неблаговидной выходки или скандала, — что случалось нередко, — он спешно уходил в дальние комнаты…»( Григорович «Записки»)

Особенности характера и судьбы графа позволили литературоведу Р.Г.Назирову в монографии «Творческие принципы Достоевского» заявить: «Изучение мемуарной литературы и эпистолярного наследства 50— 60-х годов XIX века привело нас к неожиданному выводу: наряду с общеизвестными автобиографическими чертами, в образе князя Мышкина Достоевский воспользовался рядом деталей характера, быта и биографии известного русского мецената и благотворителя — графа Григория Александровича Кушелева-Безбородко… Достоевский услышал о графе еще в Твери. В 1859 году в мартовской книжке «Русского слова» был напечатан «Дядюшкин сон». По возвращении в Петербург писатель вращался в литературном кругу, тесно связанном с начальным периодом «Русского слова» (Майков, А. Григорьев, Полонский, Мей, Вс. Крестовский и др.). Мы не располагаем сведениями о личном знакомстве Достоевского с графом, но не знать об этой причудливой фигуре петербургского общества и о странностях графа Достоевский не мог. Ряд упоминаний о графе, всегда чисто деловых, встречается в письмах Достоевского. Известно, что в 1871 г. в Дрездене его посетила Л. И.Кушелева-Безбородко — уже вдова»

Последнее утверждение Назирова спорно. По большинству источников Любовь Ивановна Кроль (графиня Кушелева-Безбородко) в 1870 году умерла, но встреча могла состояться ранее. Не последний штрих в сходстве образов Идиота и Графа – их болезнь. Пляска святого Витта» Кушелева вызывала судорги, очень сходные с таинственной эпилепсией князя Мышкина.  Болезнь «святого Витта» коварна тем, что проявляется после 20-25 лет и является неизлечимой. Сам Григорий Александрович, конечно, осознавал угасание тела, духа и интеллекта. В частном письме он сообщал: « Я нездоров, и не выезжаю один никогда, — всегда с лицом, хорошо знающим мое положение; притом к лицам слишком близким, у которых я совершенно как дома. Все это я делаю не из каприза пустого и предосудительного, а по просьбе моего доктора. Благодаря богу, мое здоровье поправляется; теперь я могу надеяться совершенного воздоровления (sic!), но только еще жду его, а не имею, а посему все-гда опасаюсь какого-нибудь пароксизма моей болезни, который бы меня застал не дома, — вот искренняя причина моей сомкнутости» (Р.Г.Назиров, там же)

Интересно, что домашним доктором Кушелева-Безбородко был уроженец  Кораллово. Упоминание о знаменательном для нас факте оставил А.Дюма в  записках «Из Парижа в Астрахань.»:   «(Доктор) Кудрявцев - человек 28 - 30 лет, чистокровный русский, не говорящий и не слыхавший ни слова по-французски; без единой претензии к своим больным на то, чтобы их лечить, и еще, я не уверен до конца, есть ли они у него. Граф нашел его во время одного из своих наездов из Москвы в Звенигород - в город, который звенит. Он родился в Кораллове, во владениях графини, и был простодушно оставлен там, где родился. Это – медик-практик, простой человек, золотое сердце. Доктор Кудрявцев, хотя далеко не кокет, не расстается с двумя вещами, каковые стали приложением к его персоне, и это длится уже какое-то время. Первая - плед, который ему отдала графиня, и который он живописно обернул вокруг своего торса. Вторая - трость с набалдашником из флакона графа, которой он развязно рубит воздух. (А.Дюма «Путешествие по России») Так в несколько ироничном свете великий Дюма донес до нас еще одного реального жителя Коралова, видимо, родившегося в семье господских слуг, получившего разночинное медицинское образование и врачебные навыки. 

Гость графа Кушелева-Безбородкр Александр Дюма.

Кстати, если говорить о товарищах графа, возможно бывавших в Кораллово, то нельзя не рассказать о самом Дюма. Они познакомились в 1858 году, во время свадебного путешествия Кушелевых-Безбородок в Париж. Обедая с великим романистом граф пригласил Дюма в Россию и уже через месяц тот пароходом прибыл в Санк-Петербург. Погостив в «Кушелевой даче», Дюма едет в Москву и знакомиться с Подмосковьем. Именно в этот момент он и мог побывать в коралловском поместье графа, но воспоминаний об этом не осталось. Затем Дюма совершает путешествие по Волге, запечатлев Россию в своих записках. В Нижнем Новгороде он познакомится с декабристами Муравьевым и Анненковым, помилованными после 33 лет сибирской ссылки. Они станут прототипами его романа «Учитель фехтования».  Финансирование вояжа Дюма рассорит графа с друзьями и властями. Друзьям, например, Мею не понравится излишний пиитет к француз-скому романисту, а властям - роман о декабристах, который сочтут антимонархическим. Произведения Дюма о России долго не будут переведены на русский язык. Впрочем, всерьез повредить независимому графу и великому писателю эти неприятности не могли.  В 1870 году они оба умерли, прожив такие разные по длительности и наполненности жизни, причудливо пересекшиеся однажды. 

В истории России граф Григорий Кушелев-Безбородко останется прежде всего идеалистом. Не жалея без усилий доставшегося наследства, он расточал благотворительность, пытаясь исправить отдельные социальные несправедливости уродливой в целом системы.  Добрыми делами не забывал он увековечить имена предков. Так в 1858 он покупает в Петербурге дом и основывает там "Приют для приема кормилиц и для вскармливания детей, в память гр. А. Г. Кушелева-Безбородко", оставаясь наследным попечителем «Нежинской гимназии высших наук»  дарует ей рукописи Гоголя и портрет своего отца. Однако эти и все другие дела мецената вряд ли могли принести покой его творческой, совестливой, мятущейся душе.